Главная История 190 лет со дня рождения Федора Михайловича Достоевского
190 лет со дня рождения Федора Михайловича Достоевского

 

Dostoevskiy30 октября / 11 ноября родился величайший русский писатель, Федор Михайдович Достоевский. Воистину это был голос страждущей и метущейся души русского народа. Феномен его творчества очень тонко был охарактеризован митрополитом Анастасием (Грибановским) /Выдержки из "Беседы с собственным сердцем (Размышления и Заметки)/:

      ОТРЕШИТЬСЯ ОТ ЗЕМНЫХ НИЗИН, полетом орла устремиться к вечному лучезарному Солнцу и увлечь за собою других — вот высшее наслаждение, доступное человеку на земле и вместе лучший дар, какой он может принести своим ближним.

       Сколько бы люди ни привыкли пресмыкаться во прахе, они будут благодарны всякому, кто оторвет их от дольнаго мира и на своих мощных крыльях вознесет к небесам. Человек готов отдать все за мгновение чистого духовного восторга и благословит имя того, кто сумеет ударить по лучшим струнам его сердца. Здесь надо искать тайну потрясающаго успеха, какой имела некогда знаменитая речь Достоевского на Пушкинском празднике в Москве. Гениальный писатель сам изобразил потом впечатление, произведенное им на своих слушателей, в письме к своей жене. "

       Я читал, пишет он, громко, с огнем. Все, что я написал о Татьяне, было принято с энтузиазмом. Когда же я провозгласил в конце о всемирном единении людей, то зала была как бы в истерике. Когда я закончил, я не скажу тебе про рев, про вопль восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись быть лучшими, не ненавидеть впредь друг друга, а любить. Порядок заседания нарушился: гранд-дамы, студенты, государственные секретари все это обнимало, целовало меня."

       Как назвать это настроение аудитории, вместившей в себе лучший цвет всего нашего образованного общества, если не состоянием духовнаго экстаза, к которому менее всего, казалось, способна наша холодная интеллигенция. Какою силою великий писатель сердцевед совершил это чудо, заставив всех своих слушателой без различия возраста и общественного положения почувствовать себя братьями и слиться в одном священном высоком порыве? Он достиг этого, конечно, не красотою формы своей речи, которой скорее не доставало обычно Достоевскому, а величием провозглашенной им идеи вселенекого братства, повитой огнем высокого вдохновония. Это — подлинно пророческое слово возродило сердца людей, заставив их познать истинный смысл жизни; истина и сделала их хотя на мгновение не только свободными, но и счастливыми в своей свободе. Здесь уместно вспомнить слова Карлейля: "великий человиж с его свободной силой, исходящей прямо из рук Божиих, есть молния. Его слово, мудрое спасительное слово: в него могут все поверить. Все воспламеняется тогда вокруг этого человека, раз он ударяет своим словом, и все пылает огнем, подобным его собственному" ("Герои и Героическое в истории").

       "Насмешка, — говорил справедливо Спенсер, — всегда была революционным агентом." "Учреждения, потерявшие свои корни в вере и уважении народа, становятся обреченными на гибель." Долголетняя пропаганда Толстого против многого такого, что было близко и свято русскому сердцу, соединенная с его попыткой к бытовому опрощению в своей жизии, не могла пройти без влияния на народную душу, постепенно расшатывая все основные устои русской жизни. Он действительно перевернул, по выражению его сына, Льва Львовича Толстого, сверху до низу сознание Русского Народа и создал новую Россию. Своим острым и глубоким литературным плугом он разрыхлил русскую почву для революции, которая, по словам того же Л. Л. Толстого, была "подготовлена и морально санкционирована им."

       Гораздо труднее установить и проследить то влияние, какое могло иметь на появление и развитие русской революции творчество Достоевского. Он, конечно, не имел ничего общего с Руссо, Вольтером или энциклопедистами. Многим самая постановка такого вопроса о какой либо связи нашей революции с литературной деятельностью Достоевского покажется своего рода кощунством. Наше общественное мнение давно уже как бы канонизировало великого писателя. Все привыкли почти с благоговением преклоняться пред гениальным пророческим прозрением Достоевского, заранее нарисовавшего облик нашей революции — сколько кровавой и жестокой, столько же безбожной по самой ее природе.

       В его "Бесах" и "Братьях Карамазовых," как в зеркале, с необычайной точностью, заранее отражено то массовое беснование, та сатанинская одержимость и гордыня, какие принес с собою в Россию осуществленный социализм. Но изображая с необыкновенной яркостью красок это грядущее царство Хама, или лучше сказать, самого Антихриста, Достоевский не проявил, однако, здесь ни эпического бесстрастия великих подвижников, ни того негодующего тона, или внутреннего страдания, какими дышет перо некоторых из наших писателей (например Пушкина и Лермонтова), когда они касались козней сатаны, проявляющихся в мировой жизни. То и другое чувство так сказать застраховывает читателя их творений от соблазна зла, который всегда присущ нашей природе.

       Достоевский видит ясно демонический характер грядущей революции и ее вдохновителей, но его кисть, которй он рисует последнюю, в соединении с его страстным темпераментом (по его собственному признанию, он всегда любил "хватать через край"), завели его дальше, чем это нужно было бы для его нравственных воспитательных целей в отношении общества и чем бы внутренне хотел он сам. При потрясающей силе своего драматического таланта, он ослепительно ярко обнажает перед нами зло от всех его покровов и так глубоко перевоплощается в своих отрицательных героев, как бы сростаясь духовно с ними, что это чувство невольно переживает читатель. С этими образами случилось то же, что с глазами "Портрета" художника, изображенного Гоголем в повести того же наименовдния; в них заложена какая то магическая сила, которая одновременно и отталкивает и влечет к себе человеческую душу. Смертным никогда не безопасно прикасаться к древу познания добра и зла и приближаться к адской бездне: последняя всегда склонна притягивать к себе и как бы обжигать их своим огненным дыханием. Подобно Данте, Достоевский проводит читателя по мукам и заставляет его иногда невольно отстранять от себя временно его огненныя писания, чтобы отдохнуть от той области тьмы, в какую они низвергают нас по временам. К. Зайцев имел право сказать, что "иной раз кажется — сам сатана говорит его устами." К сожалению, его идеальные положительные типы не дают достаточно противоядия против таках впечатлений. Высокия проявления человеческого духа, для естественного таланта, даже такого, каким владел Достоевский, воплотить в литературных образах всегда гораздо труднее, чем сатанинские глубины зла. Не будет грехом ни перед истиною, ни пред самим великим писателем, сказать, что кроткий облик старца Зосимы или Алеши Карамазова не в состоянии затмить пред нами яркий образ Ивана Карамазова, с его самоутверждающей гордыней, сверкающей перед нами каким-то зловещим, фосфорическим блеском. Его гордыя страдания не вызывают в нас участия, ибо сатана также есть "мученик" своей свободы.

       Своим по временам подлинно "жестоким" пером, Достоевский, как острым резцом, прошел по мягкому русскому сердцу, и, потрясши его до основания, вывел его из духовного равновесия. Он показал впечатлительному русскому обществу соблазнительный образ человека, находящегося по ту сторону добра и зла и в этом пункте до известной степени вошел в соприкосновение с Ницше: не напрасно последний почувствовал в творчестве нашего писателя что то сродное себе и говорил, что Достоевский "единственный глубокий психолог, у котораго он мог кое что взять для себя."

       Развивая везде свою излюбленную идею о двух безднах, борющихся во глубине русского сердца и имеющих так сказать, одинаковое право на свое существование, в силу данной человеку свободы, Достоевский тем самым косвенно вынес для нашей революции если не моральное, то, по крайней мере, психологическое оправдание.

       В этом смысле из его творчества течет одновременно и горькая и сладкая вода. Не подлежит сомнению, что в своей личной жизни он преодолел злую стихию, но он не передает этого чувства другим и не придает ему захватывающей и побеждающей силы. Он предоставляет читателю самому сделать выбор между добром и злом, переоценивая силу его самоопределения, равновесие котораго нарушено грехом.

       Поэтому, от него родилось, так сказать, два поколения людей: одни это те, которые идут за ним до конца через подвиг веры, любви и смирения к вратам потерянного рая, а другие останавливаются, подобпо жене Лота на этом пути и оглядываются на Содом и Гомору, не будучи в состоянии преодолеть в себе тяготения к нравственному соблазну.

       Из этой последней плеяды вышел целый ряд молодых писателей, впитавших в себя прежде всего карамазовский "бунт" и понесших его в народныя массы, с целью революционизирования последних. Не подлежит сомнению, что сам Достоевский отказался бы с негодованием от таких мнимых своих идеологических преемников, однако они были бы вправе сказать, что из его произведений извлекли материал для своей разрушительной литературной работы.

       Так как великие умы невольно отбрасывают свою тень вперед, то не произошло ли с другой стороны того, что Достоевский самым пластическим изображением духа и формы грядущей революции помог большевицким вождям конкретизировать свой идеал, придать ему законченность, жуткую огненность и своеобразную принципиальность. Быть можег, революция совершилась по Достоевскому не только потому, что он прозрел ея подлинную сущность, но отчасти и предопределил ея образ — самою силою психического внушения, исходящаго от его реалистического художественного гения, забывашего на этоть раз завет Гоголя, по которому всякое создание искусства должно вносить в человеческую душу успокоение и примирение, а не смятение и раздвоение. Во всяком случае, весь этот вопрос, не взирая на всю его трагичность — требует обстоятельного, вдумчивого и обективного исследования, каковая обязанность лежит на грядущих поколениях.